Кто это? »
21:52 5 февраля 2014

У переживших блокаду Ленинграда на вопрос - "Нужно ли было оставить город немцам?" - только один ответ: "Нет!"

В начале недели несколько писем от ветеранов, переживших блокаду Ленинграда, были направлены в суд. Это ответ журналистам, которые своим необдуманным вопросом оскорбили чувства мужественных жителей осажденного города.

Напомним, что недавнее празднование 70-летия полного снятия блокады Ленинграда было омрачено скандалом, развернувшимся вокруг одного столичного телеканала. Стоило ли так упорствовать, может, надо было сразу сдать город?

- Понимаете, каждый раз, как только приходит какой-нибудь юбилей, тут же появляются провокационные вопросы, - поделилась своими переживаниями с «Москвичкой» Тамара Грачева. - Одно время говорили, что в блокадном Ленинграде был сплошной каннибализм. Это неправда. Людоедства в том виде, в котором его преподносят, не было никогда. Голод, холод, бомбежки и трупы на улицах, трупы в квартирах - от этого всего действительно можно было сойти с ума. Но город жил.

Работали больницы, функционировали библиотеки, почта, были открыты некоторые школы, детские дома, даже музыкальный театр и некоторые кинотеатры не закрыли свои двери. Заводы делали снаряды, ремонтировали танки, шили одежду для солдат. Словом, каждый делал все, чтобы выстоять. И город выстоял.

- В этот раз спрашивают: «Сдать или не сдать?»… Вы знаете, я всю блокаду общалась с людьми и вот уже 23 года каждый день в общественной организации разговариваю с теми, кто пережил то страшное и тяжелое время. И я еще ни разу не встречала ни одного человека, который бы хотел, чтобы город сдали, - подчеркнула Тамара Романовна.Называли какие-то цифры согласившихся с тем, что Ленинград надо было оставить. Мне интересно: кого опрашивали? Только не блокадников.

В стране, в которой народ, превозмогая боль и страх, не встал на колени перед фашистскими захватчиками ради нашего будущего, задаваться подобным вопросом, по меньшей мере, странно. Не правда ли? Оттого так страшен даже не столько профессиональный цинизм, сколько общественная реакция. В блогосфере до сих пор появляются посты, авторы которых с пеной у рта оспаривают российский патриотизм и подвергают сомнению героизм и подвиг блокадников. Хорошо, наверное, сидя в уюте и тепле, рассуждать о том, чего не видел и не пережил сам.

КАК ЭТО БЫЛО

Великая Отечественная война растянулась на 1418 кровавых дней, из них 900 выпало на Ленинград. Немецкие самолеты с диким протяжным воем зависли над городом 2 сентября 1941 года. Первым делом разбомбили Бадаевские склады со стратегическим запасом продовольствия. Город остался без продуктов, а 8 сентября был взят в кольцо.

Чтобы как-то решить вопрос с пропитанием, населению выдали продуктовые и хлебные карточки. За несколько граммов хлеба люди стояли в длинных очередях. Вскоре город охватили сорокаградусные морозы. Не было воды, электричества, не работало отопление, канализация… Скованные холодом, люди умирали от голодного истощения.

- И все время город бомбили или обстреливали, - вспоминает Тамара Грачева.

Хлебные крошки

Я родилась в Ленинграде 26 мая 1929 года. Мой брат Лева был на два года младше меня, он с 31-го. Мама работала кондуктором и получала зарплату два раза в месяц: 8-го числа и 22-го. Каждое лето с получки она отправляла нас к своей старшей сестре в Боровичский район, в деревню. До войны там было голодно, и мама передавала вместе с нами муку, крупу. Помню вязанки баранок, которые вот так вот – крест на крест – на нас накручивали. И вот 8 июня 1941 года мама брата с бабушкой отправила к тетке, а я должна была уехать в деревню через две недели, но 21-го началась война…

Мы с мамой остались в Ленинграде вдвоем. Она пошла учиться на вагоновожатую, потому что всех вагоновожатых забрали на фронт, а я должна была осенью пойти в пятый класс. Но в сентябре школу не открыли. Не было занятий и в октябре, а больше я туда и не ходила. Не было смысла и, по правде, сил.

Но моя настоящая блокадная история началась в тот день, когда мама ушла на конный рынок получить по продуктовым карточкам яичный порошок и не вернулась. Я ждала ее три дня. А потом взяла хлебные карточки, которые мама оставила дома, и пошла на Невский проспект, 154. Там булочная была.

Конечно, я любила свою маму и хотела, чтобы она вернулась, но… Я была в таком стрессовом состоянии, что в душе надеялась, может, она еще на несколько дней задержится, а я все это время буду получать по 375 граммов хлеба.

По стеночке я дошла до булочной на Невском. Решила взять хлеба сразу на два дня. Протянула карточки – мне разрезали поперек полбуханки, и еще кусочек сверху положили. Все это я должна была забрать с собой. Но не успела я протянуть руку, как другая рука выхватила мой хлеб. Это был подросток. Он схватил хлеб быстрее меня и начал запихивать себе в рот. Я давай отнимать. Что удалось отобрать, тут же съедала. Мы оба были без сил. Упали. Так мы и сидели на полу, вырывая друг у друга хлеб, пока весь не съели, даже крошки с пола подобрали.

Потом я поднялась, а карточек нигде нет. Пропали, как будто испарились. Уже без них я вернулась домой. Мамы не было.

Потянулись серые, однообразные дни. Меня одолевали вши. Их было немерено: в голове, в складках одежды. Однажды я повернула голову, а они от меня уходят, ползут по подушке в сторону. Потом начались галлюцинации, и я поняла, что умираю. А умирать совсем не хотелось. Собрав последние силы, я поднялась.

10:50 6 февраля 2014

Наталья Тростьянская

Жительница блокадного Ленинграда

Папа одноклассницы

На Невском, 174 был исполком. Держась за стеночки, я кое-как дошла до здания, вошла в парадную, а там несколько ступенек… У меня уже не было сил. Но только я встала на четвереньки, как меня поднял какой-то мужчина. Оказалось, что это отец девочки, с которой я четыре года за одной партой просидела – Аллочки Кирилиной. Несмотря на то, что я уже была дистрофиком, он узнал меня и отвел в какой-то зал заседаний. Там уже сидели четырнадцать детей, я была пятнадцатой. Все ребята примерно моего возраста. Если и старше, то на год, на два.

Нас подкормили, подлечили, а потом привезли на Центральный телефонный узел (ЦТУ). Там нам объяснили, что поскольку из-за бомбежек кабель постоянно рвется, его надо ремонтировать. Так мы попали в училище при ЦТУ. Нас взяли на казарменное положение, кормили, хлеба давали больше, чем полагалось остальным детям, и обучали.

Теоретические занятия проходили на АТС, которая находилась на улице Некрасова. Нам показывали, как сращивать кабель: где зачистить, скрутить, как спаять, прозвонить. Одновременно нам прочитали курс санинструкторов. И выдали удостоверения. Так я стала санинструктором-связистом с правом работы в военное время на передовой. Но это была только теория. Потом началась практика.

Солдат по имени Коля

Нас распределили по районам, и каждого закрепили за солдатом. Меня за Колей. Фамилию я уже, к сожалению, не помню. Коля обслуживал центр города. И вот напротив улицы Желябова был порван кабель. Надо было заменить целый кусок. Мы по крышам, по столбам протянули кабель до колодца, расположенного на Невском проспекте. Вдвоем в него не заберешься. Мой солдатик полез сращивать кабель первым. А потом говорит: «Тамара, я тебе оставил 10 пар». И подает мне паяльную лампу.

Я забралась в колодец, одела на кабель свинцовую муфту, обколотила ее деревянным молоточком и только после этого начала паять. Это очень ответственный момент. Надо так выверить расстояние от огня до кабеля, чтобы его не сжечь. Я старалась. Хотела, чтобы Коля меня похвалил.

Не успела я закончить работу, как дали отбой воздушной тревоги (по правде, начало сирены я даже не слышала). Все сделав, я так обрадовалась, лезу из колодца по лесенке, а сама кричу: «Коля! Коля! Я запаяла!». Высовываю макушку, хочу сказать, чтобы он работу принимал… А мой солдатик лежит на земле, и из виска течет кровь. Я вылезла из колодца, попробовала как санинструктор оказать ему помощь, но Коля был уже мертв. Так что фактически экзамен мне сдать не удалось.

Диспетчерский пункт в гробовой мастерской

Какое-то время я обслуживала наш с Колей участок, а потом меня перевели на Васильевский остров. Поскольку он находился далеко от Центрального телефонного узла, там нужно было организовать диспетчерскую. И вот на «полуторке» с двумя солдатами мы поехали искать, где можно разместить этот самый пункт, который обязательно должен был быть рядом с таким серым шкафом. Они и сегодня встречаются.

На Среднем проспекте, в районе седьмой линии, мы увидели нужный шкаф. Но рядом с ним была только гробовая мастерская. Заходим. С левой стороны стоит гроб, прямо перед тобой крышка, правее – окно. Как раз через него я могла из шкафа протянуть провод и поставить телефон.

В гробу лежал человек. Я к нему подхожу – живой, смотрит и что-то мычит. Невнятно. Тогда я встала на колени и говорю: «Дяденька, можно здесь пожить, установить телефон, организовать диспетчерскую?». Он плохо разговаривал, но дал понять, что я могу остаться.

Посередине мастерской стояла буржуйка. Солдаты нашли головешки, стружку, разожгли ее. Сходили на улицу, набрали в кастрюлю снега и поставили на печку, чтобы была вода. Для питья. Потом принесли мне гроб, рулон белой ткани. Это была моя кровать.

Я установила телефон, позвонила главному инженеру в ЦТУ. А когда солдаты уехали, попыталась напоить гробовщика талой водой.

Вскоре мне позвонили, сказали, что на хлебозаводе не работает телефон…. Нужно исправлять, и я пошла.

Буханка для гробовщика

Когда я на хлебозаводе починила телефон, директор завода предложил мне чай. Привел в подсобку, поставил кружку, дал заварку, тогда морковку тертую заливали кипятком... Тут же появились две женщины. Они были, наверное, в белых, но от пыли серых куртках и брюках. Сверху надеты фартуки. И у обеих подолы подогнуты. Одна из этого фартука высыпала на стол сахарный песок. Вторая выложила буханку хлеба. Я увидела все это и говорю: «Вы знаете, в гробовой мастерской умирает гробовщик, можно мне взять с собой?». Директор дал категоричное нет. «Тогда, - говорю, - и мне всего этого не надо. Спасибо». И встаю уходить. Но директор меня остановил. «Посиди, - говорит, - дочка, подожди». Сходил куда-то, принес из вафельного полотенца мешок, ссыпал в него сахар, положил хлеб, завязал, одел себе на плечо и пошел меня провожать.

На проходной его не остановили. Меня бы, наверное, остановили, проверили, а его нет. Он отдал мне мешок, только когда мы завернули с ним за угол хлебозавода. Чтобы охрана не видела. Наверное.

В гробовой мастерской я сначала вытащила из этого рюкзачка, конечно же, буханку хлеба. Разломила, встала на колени и протягиваю гробовщику. Он лежит неподвижно, покрытый, с закрытыми глазами. И тогда я тихонечко так к нему обратилась: «Я вам хлеб принесла, возьмите». Что значит человек борется за свою жизнь до последнего! Он тут же руки вскинул, покрывало сбросил, выхватил у меня из рук не тот кусочек, который я ему отломила, а другой, побольше – и сразу в рот, в рот, жевать, жевать. И такой он был дистрофик - одни кости, обтянутые кожей, - что когда он начал впихивать в себя хлеб, вот тут, где желудок, начала образовываться горка. Я была поражена, нельзя же. «Дяденька, - говорю, - не надо больше, заворот кишок может быть. Эта буханка хлеба вам. Это все вам. Там и сахарный песочек есть. Будете макать или посыпать…». Но он настолько был голоден, что от хлеба его было трудно оторвать.

Отец

Он ушел от нас в другую семью в 1938 году. Мне было 9 лет. 26 мая 1941 года бабушка по случаю моего 12-летия напекла пирогов. Мы жили в коммунальной квартире и уже вместе с соседями сели за стол, когда в дверной звонок позвонила женщина: «Я жена Романа Степановича. Он осужден по политической статье на 10 лет и должен уйти по этапу. Просил, чтобы вы в «Кресты» привезли ему детей, попрощаться». И вот мама, бабушка, я, мой брат Лева с этой женщиной поехали к нему в тюрьму. Он все пытался сказать, что не виноват…

А в 43-м году мне позвонили в мою диспетчерскую, в гробовую мастерскую: «Тамарочка, срочное указание обкома партии. Нужно установить телефон по адресу: Канал Грибоедова, д. 22, кв. 74. К тебе уже вышла «полуторка», повезла телефонные аппараты и кабели».

Приезжаю на место, поднимаюсь на четвертый этаж. Дверь открывает женщина. Четырехкомнатная квартира. Отдельная. Двое детей, ненамного младше меня, бегают, веселятся. Не дистрофики. Женщина повела меня посмотреть, где лучше всего установить телефон. И тут я замечаю комнату, окна которой расположены над серым шкафчиком. Мне только кабель из окна выбросить. Я говорю женщине: «В этой комнате и желательно поставить аппарат». Она радостно соглашается: «Как раз комната мужа».

Установила телефон, проверила, что все работает, выхожу в прихожую. А там двойная дверь была: одна открывалась в комнату, другая – на лестничную клетку. Я открываю со своей стороны, с другой – мужчина. «Надо же как на отца похож», - отметила я. Знаю же, что он пошел по этапу…

Тамарой меня назвала мама, папа хотел, чтобы я была Валей. Поэтому по имени он меня никогда не называл, только докой. И тут этот мужчина в дверях мне и говорит: «Дока, как ты меня нашла?». Все мои сомнения тут же отпали: передо мной стоял мой отец, и я только что установила ему телефон.

Оказывается, он не успел уйти по этапу. Из таких, как он, организовали штрафной батальон. Их называли еще смертниками. Его батальон должен был удержать одну из сопок. Погибли все, кроме троих. Они были контужены. Одного так до госпиталя и не довезли. А за отцом ухаживала медсестра. Сначала она за ним в госпитале присматривала, потом к себе забрала. Вскоре они поженились, он усыновил ее детей.

Брат этой женщины работал начальником транспортного узла в обкоме, и поскольку отец по образованию был водителем-механиком, устроил его к себе машины ремонтировать. Но однажды автомобиль, который поехал за вторым секретарем обкома, попал под бомбежку. Водитель погиб. Машина разбита. Секретарь звонит, нервничает. И тогда брат новой жены моего отца нашел другую машину и, рискуя собственной головой, попросил сесть за руль моего папу. Вот так отец и стал водителем второго секретаря обкома партии.

Странная земля

А я? Я продолжала работать санинструктором-связистом. Мне за выполнение спецзаданий в апреле 1943 года вручили медаль «За оборону». А еще я была бойцом МПВО (местной противовоздушной обороны). Если не было повреждений кабеля, то я ездила в госпиталь, организованный на территории Михайловского замка. Туда свозили раненных с оторванными конечностями. И я вместе с другими санитарами делала им перевязки.

Однажды приехала «полуторка», забрала нас и повезла на окраину города, на передовую. Там убили обоих санинструкторов. Машина довезла нас до трамвая, который шел только до Кировского завода, потому что дальше все провода были оборваны. Потом подъезжал трактор, мы называли его кукушка, цеплял нас и уже доставлял на передовую. Сам трамвай был подготовлен как санитарный. Мы делали перевязки раненым и забирали всех, кто соглашался уезжать. А ведь многие отказывались.

Кроме того, бойцы МПВО ходили по квартирам. Взрослые свои пайки отдавали детям, а сами умирали. Вот так придешь в квартиру, бабушки, дедушки, мамы мертвые лежат, а ребеночек рядом ползает или тоже лежит, но еще живой. И я на руках несла детей в штаб.

Ходили по городу трупы собирали. Мне был выделен участок и фанера, к которой приделаны веревки и четыре крючка. Четыре трупа я не могла прицепить, а вот два… Цепляла веревками и тащила их на себе в Куйбышевскую больницу. Там на первом этаже был открыт люк, куда мы опускали мертвые тела. Оттуда потом их отвозили на Пискаревку.

Кстати, я тогда не знала, всего несколько лет назад узнала, уже в Москве… На окраине Ленинграда был кирпичный завод. Сейчас там парк и метро Победы. Мы сами этот парк после войны сажали и удивлялись: земля какая-то странная. Необычная.

Оказывается, во время войны там работали две печи, в которых сжигали целые вагонетки трупов. А пеплом потом засыпали карьеры. Поэтому никто до сих пор и не может сказать, сколько всего погибло людей в годы блокады. В печах кирпичного завода было сожжено больше, чем похоронено на Пискаревском кладбище.

Мама

Я нашла ее в день прорыва блокады Ленингарада. Меня кусали вши, все тело чесалось, хотелось переодеться. И я пошла с Васильевского острова домой.

Иду. Объявили прорыв. Выхожу на старый Невский: кто сам идет, кого под ручки ведут… И все на площадь, к Лавре. Собираются там, обнимаются, смеются, плачут, целуются. Ворота в саму Лавру закрыты. А рядом с ними, прижавшись к железным прутьям, стоит мужчина и пытается кричать: «Слава солдатам Ленинградского фронта! Слава солдатам Волховского фронта! Слава балтийским морякам! Ура-а-а-а!». И вот это «ура» услышали все и подхватили. Это был первый праздник в блокадном Ленинграде.

С площади я пошла домой. Свернула во двор, а навстречу идет наша управдом – тетя Шура. Она так и ахнула: «Тамара, так ты жива! А мы с Евдокией Ивановной (это моя мама) подумали, что ты умерла». Но и я-то была уверена, что мамы больше нет...

Если в Ленинграде падал человек, его не поднимали, потому что сам тут же упадешь и умрешь вместе с ним. А моя мама, выйдя из дома, упала перед санитарной машиной, и поэтому ее вместе с ранеными отвезли в госпиталь. Там она и осталась работать.

И вот тетя Шура приводит меня в этот госпиталь. А мама с ведром, швабра в руках, убирает какой-то угол... Тетя Шура кричит: «Дуся! Дуся! Посмотри, кого я тебе привела!». Боже, какая это была встреча!.. Я и сейчас не могу описать ее словами, чтобы передать все эмоции.

Вот так мама оказалась жива.

P. S. Тамара Грачева так всю жизнь и проработала «связистом». На пенсию ушла начальником отдела связи агентства печати «Новости». С тех пор всю себя уже счастливая прабабушка посвящает общественной деятельности.

Поднявшийся шум вокруг 70-летия полного снятия блокады Ленинграда так возмутил Тамару Романовну, первого заместителя председателя Совета московской общественной организации ветеранов-жителей блокадного Ленинграда, что она решила всем «правдоборцам» дать на их заявления письменный ответ (смотрите фото).

Автор: Совет ветеранов-жителей блокадного Ленинграда

Автор: Совет ветеранов-жителей блокадного Ленинграда

 

Вернуться на главную
Новости партнеров


Комментарии (38)

Гость
0/1024
  • :)
  • :(
  • :o
  • :D
  • :P
  • O:-)
  • >:o
  • :-|
  • %)
  • :'(
  • ]:->
  • :-*
  • :-X
  • 8-)
  • 0.0
  • :thinking:
  • :td:
  • :tu:
  • :-!
  • :-[
  • ;-)
  • :red:
  • :flower:
  • :music:
  • :be-quite:
  • :dead:
  • :party:
  • :gift:
Гость
16:06 Пятница, 7 февраля 2014
0
0
Ответить
Гость я вот тоже не понимаю как этим вопросом можно оскорбить блокадников? Жаль что нельзя спросить сотни тысяч тех, кто умер в блокаду, они то что выбрали бы, смерть или жизнь? Почему-то никого не оскорбляет что страна готовилась к войне, а когда война началась, немцы в считаные недели оказались у стен Москвы, Ленинграда, захватили большую часть с территориями в том числе и Киев, который называют матерью городов русских...
Гость
16:24 Пятница, 7 февраля 2014
0
0
Ответить
Гость Я так и не понял то есть по Вашей логике, Если сдали Минск и Киев надо тогда было сдать и Ленинград? Каждый город, каждый дом оказывающий сопротивление оттягивал на себя силы врага, а для мирных жителей хоть какую то надежду остаться в живых оставалась. Благодаря этим людям мы сегодня живем. А что касается того, что каждый имеет право высказывать свое мнение...согласен , но он не имеет права оскорблять других людей. Иначе может возникнуть ситуация что другие люди выскажут свое мнение относительно этого индивидуума, что в общем то и произошло.
Гость
18:01 Пятница, 7 февраля 2014
0
1
Ответить
Гость Все это чушь собачья. Сравните свою жизнь и жизнь побежденных немцев. Слабо?
Гость
18:15 Пятница, 7 февраля 2014
0
1
Ответить
Гость Наш народ постепенно "прощупывают" различными провокационными и циничными по сути вопросами и опросами. Эти вопросы возникают не в головах прогнивших журналюг с "ДОЖДЯ", установка идет с другого континента. А преследуется одна цель, постепенно снизить, а потом и полностью убрать из истории роль русского народа в освобождении Европы, да и мира от коричневой чумы. Нам пытаются отвести "второстепенную" роль. И в этом активно выступают наши либералы, с "ДОЖДЯ" и "ЭХА МОСКВЫ". Задавят их появятся снова. У этой нечисти много голов, и не задумываясь их надо рубить, никакой пощады. Это сигнал к консолидации всего российского народа к жесткой реакции на подобные выпадки. Необходимо разрабатывать законы, надо защитить нашу память и историю от разного рода коричневого дождя.
Гость
18:32 Пятница, 7 февраля 2014
0
0
Ответить
Гость В период татаро-монгольских войн на Руси те города, которые защищались после падения полностью уничтожались вместе с населением, а где открывали ворота и платили дань не трогали. Если следовать цели опроса дождя , то в этом случае т.м. иго на Руси сохранилось бы до сих пор. Что касается опроса, затеянного дождем, то можно провести аналогию: человек нагадил в обществе, а затем он и его защитники начали нам объяснять, что все что естественно , то не чуждо и журналисты вправе поступать и писать о чем угодно и как угодно.
Гость
19:10 Пятница, 7 февраля 2014
0
0
Ответить
Гость В период татаро-монгольского ига города российские, которые оказывали сопротивление вместе с населением уничтожались, а те, которые открывали ворота и платили дань не трогали. Если следовать цели опроса дождя, то в России до сих пор было бы т.м. иго и платили бы дань. Что касается затеянного опроса дождем, то можно провести аналогию: человек нагадил на глазах всего честного народа, а затем он и его защитники начали этому народу объяснять, что все что естественно, то народу не чуждо, а корреспонденты вправе поступать и писать как угодно и о чем угодно.
Гость
13:25 Понедельник, 10 февраля 2014
0
0
Ответить
Гость Ну и чудные мы Россияне. Сами себя не слышим и услышать не хотим, а если и слышим то только то что хотим слышать.
Гость
12:41 Вторник, 5 августа 2014
0
0
Ответить
Гость Почему-то сдачу Кутузовым Москвы французам расценивается как гениальный ход, а вот сдача Ленинграда немцам - как предательство.

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4