Культура »
16:48 26 сентября 2016

Золотой век чудаковатых старушек

Осенью 1823 года, 193 года назад, у Александра Грибоедова в разгаре была работа над комедией «Горе от ума». Одна из второстепенных героинь, Анфиса Хлестова, была списана с колоритной пожилой барыни Настасьи Офросимовой — персонажа, по-своему характерного для аристократии того времени.

В Москве грибоедовских времен многие старые богатые дворянки слыли оригиналками, не стеснялись вести себя на людях эксцентрично. И притом эти женщины пользовались в обществе огромным авторитетом.

Такой культурный тип мог сложиться только в Москве. Императорский двор находился в Петербурге, там делали карьеру и туда стремились дворяне в расцвете сил. А Первопрестольная была городом женщин (а также неслужащих юнцов и вышедших в отставку стариков). Поэтому старушек (а женщина становилась ей с того момента, как ее старшей дочери исполнилось 16–18 лет: с этого возраста девушку, превратившуюся в девицу на выданье, начинали вывозить в свет) здесь было попросту много. И в обществе верховодили именно они. Жизнь любой женщины была скована массой условностей. Но все это — до определенного возраста.

— Женщина с самых юных лет приучалась к необходимости найти себе мужа, — объясняет доктор исторических наук Екатерина Цимбаева, доцент исторического факультета МГУ. — Годами она сообразовывала свое поведение со вкусами молодых людей и одновременно с одобрением пожилых дам. Когда у дамы появлялись дочери на выданье — наступал самый беспокойный период ее жизни: искать женихов, отбирать их (и быстро: молодые люди больше, чем на сезон, в Москве не появлялись), крутиться между кредиторами, улаживать дела к тому времени скончавшегося супруга... Но вот она достигала всего — дочери пристроены. Теперь, на старости лет, она могла наконец пожить для себя. Она наслаждалась безнаказанностью, выплескивала все презрение к людям, которое скопилось в ее душе за годы интриг. Она никого не боялась, потому что бояться не привыкла. Противостоять женщине было некому, никто этого попросту не умел.

Фото: Из архива

Золотой век чудаковатых старушек закончился в 1860-е годы, после Великих реформ. Среди молодежи стало появляться все больше циничных нигилистов, вроде тургеневского Базарова. Таких трудно было подавлять, они сами могли кого угодно высмеять. К тому же после отмены крепостного права дворяне начали беднеть, да и родовитость стала цениться меньше. А ведь эпатировать публику приятно, когда у тебя высокий статус: без этого ты превращаешься просто в посмешище.

Самой известной московской старушкой была Настасья Дмитриевна Офросимова (1753–1826 годы). Ее называли «воеводой»: она обладала нешуточной властью. «Откровенность и правдивость ее налагали на многих невольное почтение, на многих страх, — вспоминал друг Пушкина Петр Вяземский. — Она была судом, пред которым докладывались житейские дела, тяжбы, экстренные случаи. <…> Молодые люди, молодые барышни, только что вступившие в свет, не могли избегнуть осмотра и, так сказать, контроля ее. Матери представляли ей девиц своих и просили ее, мать-игуменью, благословить их и оказывать им и впредь свое начальническое благоволение».

Горе было молодому человеку или барышне, если они где-нибудь на балу или в гостях проходили мимо Офросимовой и забывали ей поклониться.

— Поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия? — роко- тала Настасья Дмитриевна. — Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь. Видишь, старуха, ну и поклонись, голова не отвалится. Мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был.

Фото: Из архива

Не церемонилась Настасья Дмитриевна и с людьми зрелыми. Говорят, однажды она публично обвинила в воровстве и взяточничестве одного из московских администраторов — причем в театре, в присутствии императора. В церкви она придиралась к певчим, а завидев даму, которая крестилась, не сняв лайковую перчатку, могла подозвать дьячка и на весь храм приказать ему:

— Скажи ей, чтоб сняла собачью шкуру!

Один лишь раз Офросимова натолкнулась на отпор. Сделала замечание молодому франту Асташевскому, а тот резко оборвал ее.

— Ах, батюшка, вишь как рассвирепел! Пожалуйста, не съешь меня, — начала заводиться Настасья Дмитриевна.

— Будьте спокойны, милостивая государыня, — отбрил Асташевский, — я магометанин.

То есть мусульманин. А они, как известно, не едят… свинины.

Современники единодушно опознали Офросимову в старухе Хлестовой из «Горя от ума». Анфиса Ниловна у Грибоедова тоже гордится тем, что часто прибегает к расправе («я за уши его дирала, только мало»), выбалтывает о людях всю правду (о Загорецком: «Лгунишка он, картежник, вор <...> Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье/ двоих арапченков на ярмарке достал»), сует нос не в свои дела («уж чужих имений мне не знать!»), бранит все, что непонятно («И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних/ От пансионов, школ, лицеев, как бишь их...»). Но Офросимова послужила прототипом не только этого персонажа.

Лев Толстой в «Войне и мире» вывел ее под именем Марьи Дмитриевны Ахросимовой. Это смелая московская барыня, прямодушная и независимая в оценках и суждениях, и, кстати, предпочитающая русский язык французскому. В общем, обладающая качествами, которые ценил Лев Николаевич и которые были редкостью у «правильных» дворян, соблюдающих требования света. Писатель Марк Алданов заметил по этому поводу: «Толстой хотел найти красоту и поэзию — нашел. Грибоедов хотел найти пошлость и безобразие — тоже нашел».

КСТАТИ

Другие известные оригиналки Москвы

Мария Семеновна Римская-Корсакова (1731–1796 годы)

Фото: Из архива

Вдова отставного генерал-поручика Александра Римского-Корсакова. С воскресенья по пятницу обедала только в гостях: каждое утро отправляла лакея в три-четыре знакомых дома, узнать, будут ли там сегодня и завтра накрывать стол, и если да, то просила ждать ее. За обедом просила отнести ей в карету понравившиеся блюда. А в субботу сама принимала гостей и потчевала их собранными за неделю яствами.

Екатерина Архарова (1755– 1836 годы)

Фото: Из архива

Вдова московского военного губернатора Ивана Архарова. Постоянно пристраивала детей близких и дальних родственников из провинции в казенные учебные заведения. Часто объезжала эти кадетские корпуса и пансионы, вызывала к себе на улицу начальника, усаживала в свою карету и расспрашивала, как подопечные учатся. Когда выезжала со двора, ее выводила из горницы жившая у нее старая полковница, рядом шли две дворянки-сиротки, а после — старшая горничная и две младшие горничные. Любила, чтобы ей читали вслух, но просила пропускать страшные места.

Анна Анненкова, мать декабриста Ивана Анненкова (около 1760–1842 годов)

Фото: Из архива

Была баснословно богата. Если решала сшить себе платье, скупала приглянувшуюся материю десятками аршинов, всю, что имелась в продаже, чтобы ни у кого в Москве больше не было такого наряда. На ночь надевала шелковые чулки и белые башмаки с бантиками. Когда у нее попросили денег, чтобы устроить сыну, осужденному на сибирскую ссылку, побег, она отрезала: «Мой сын — беглец? Этому не бывать!»

Вернуться на главную
Новости партнеров


Комментарии (0)

Гость
0/1024
  • :)
  • :(
  • :o
  • :D
  • :P
  • O:-)
  • >:o
  • :-|
  • %)
  • :'(
  • ]:->
  • :-*
  • :-X
  • 8-)
  • 0.0
  • :thinking:
  • :td:
  • :tu:
  • :-!
  • :-[
  • ;-)
  • :red:
  • :flower:
  • :music:
  • :be-quite:
  • :dead:
  • :party:
  • :gift:

  • 1
  • ...