Культура »
10:30 12 сентября 2016

Лель обещает: ничего не случится

Ни в какие волонтеры Маринка идти не собиралась. Но Таня, подруга, взяла ее на слабо. Маринке просто не хотелось ссориться, и она решила уступить: ну хочет подруга, чтобы она что-то там для кого-то сделала, уверяет, что это здорово, ну и ладно — сделаю. А потом пошлю ее с этими глупостями.

Маринке в ее неполные двадцать жизнь казалась простой, но... одинокой. Так получилось. Бабушки не стало давно, она и не помнила ее толком, а мама... Мама ее раздражала. После внезапной смерти мужа, Маринкиного папы, она как-то вдруг потеряла яркость и стала быстро превращаться в старушку. Маринка с ужасом смотрела на изрезавшие ее лицо морщины, вечно красноватые от невыплаканных слез глаза.

Она никогда не видела старость близко, но не понимала ее и интуитивно боялась. Мама старилась, и Маринка не могла ей простить этого. С мамой можно было бы поговорить об этом, но как? Этого Маринка не знала тоже. И поэтому ушла в себя, а за переживания злилась на маму больше, чем хотела. Они отдалялись и стали почти чужими. А тут еще разрыв со Славой...

Ссора была глупой, но когда Славка, любовь с первого класса, перестал звонить, Маринка решила, что мир отказался от нее. И у нее осталась только Танька. Веселая, бойкая, теперь она тоже раздражала всегда печальную Маринку.

Танька вечно куда-то неслась, чего-то хотела, чем-то восхищалась. А потом «заделалась» в волонтеры и теперь «доставала» Маринку разговорами, с какими интересными людьми познакомилась.

— Ты просто тешишь так свое самолюбие, — выдала как-то Маринка. — Тебе не убирать за кем-то приятно, а чувствовать себя хорошенькой, положительной. Показуха это все.

— Вот ты дура, — вздохнула Таня. — Я летаю после того, как кому-то помогла. Не поймешь, пока не попробуешь.

Слово за слово, дошло до крика.

И Маринка сказала — ладно, давай. Пойду с тобой. Что там делать-то? Горшки выносить? — Я окна иду мыть к одной чудесной женщине. Мы с ней дружим уже год. Она сказочная.

Маринка фыркнула. Сказочная. Знаем мы такие сказки.

И вот теперь они шли на Новинский бульвар — к этой неведомой сказке по имени Анна Михайловна.  

●  

Дверь открыла соцработница Вера.

«Продукты принесла, девчонки, бегу!» — крикнула она и действительно побежала по лестнице вниз. Дверь хлопнула, Марина поморщилась — в крошечной квартирке было душно, пахло пылью и ветошью, будто осенней листвой. Анна Михайловна ждала их в комнате — высохшая старушка в кресле на колесиках. Улыбалась она, правда,солнечно.

— Деточки вы мои, спасибо. Танечка, как я рада. А ты, внучка? Марина? Ох, какое имя красивое. Как море!

Таня ушла мыть окна на кухню, а Марина распахнула старые деревянные рамы в комнате. Ветер ворвался в комнату — свежий, чистый. Она коснулась тряпкой стекла, и оно ответно зазвенело в рассохшихся штапиках.

Пыли было много — окна не мыли давно. Маринка брызгала на стекло жидкостью для мытья окон и беспомощно растирала грязь, задыхаясь от синтетического запаха лимона.

— Как пахнет изумительно! — Анна Михайловна сидела в кресле, улыбаясь. — Ты и не представляешь, детка, каково это — увидеть столько света.

Последний раз окна мыла Тонечка. Марина кивнула, продолжая «схватку» со стеклом. А Анна Михайловна принялась болтать. Марина слушала вполуха, но поняла, что старушка давно уже одна, похоронила мужа двадцать лет назад, а дочь — десять.

Она говорила об этом с горечью, но и не жалуясь, давно привыкнув к своим бедам. Марина и не заметила, как начала смеяться, слушая ее воспоминания о молодости, какие-то веселые истории. А уж когда Анна Михайловна, геолог, начала рассказывать об экспедициях, Марина вся превратилась в слух: геологом был и ее отец. Дотерев стекло, она даже пожалела, что все кончилось.

— Ну, принимайте работу! — почему-то снова строго сказала она, запирая раму на старый шпингалет.

Анна Михайловна покачала головой:

— Ты мне свет и солнышко в комнату пустила, я какую работу должна принимать? Да это же счастье — мир снова видеть! Деточка, спасибо!

Потом они пили чай, продолжая хохотать над рассказами Анны Михайловны. Карамельки в вазочке — старые и слипшиеся — почему-то показались Маринке невероятно вкусными.

— А как вы одна-то? — спросила она Анну Михайловну перед уходом. — Ведь и не жалуетесь ни на что...

— Да как... Ничего. Я пятый год как совсем почти не хожу. Привыкла уже, наловчилась. Понимаешь, детка, я думаю, что жаловаться это как-то... Как-то скучно. Многим хуже, чем мне. Зато я как сидячей стала, знаешь сколько книг прочла? Тысячу, не меньше! Одиноко — да. Но тут что сделаешь, коль Господь и мужа забрал, и Тонечку. Так вышло. Зато теперь вот вы у меня есть. И такая я от этого счастливая!

По дороге домой Маринка все больше молчала, а Таня говорила без умолку — все про Анну Михайловну. А еще она из всех сил старалась подавить в себе необычное чувство полета, которое испытывала. Мысль о том, что завтра утро у Анны Михайловны начнется с солнечного света, бьющего в окно, занимала ее полностью. А дома, сама не понимая, что происходит, она вдруг порывисто обняла маму. И тут же убежала к себе, просто чтобы ничего не говорить.

А утром дождь лил как из ведра. И после института ноги сами повели ее не домой, а на Новинский. Дверь не открывали долго, но потом Анна Михайловна все же зазвенела старой цепочкой и замком.

— Деточка моя! Как я рада. Ты прости, кресло-то сюда не проезжает, узко. Вот я и шла к тебе полчаса... Заходи, милая. Сейчас я чайник поставлю.

Марина усадила ее в кресло, вскипятила чайник.

— Так жалко, что солнца сегодня не было, — смущенно сказала она.

— Да как не было! Было! Столько света я годы не видела! И потом, солнце-то — оно в тебе.

Пока пили чай, говорили ни о чем. Потом Марина перевезла кресло в комнату. Старый комод был сплошь уставлен фарфоровыми фигуркам — пионерами, запускающими самолетики, детьми с цветами, маленькими шедеврами сороковых годов. Анна Михайловна собирала их всю жизнь.

— Тоня говорила, что фигурки эти очень пошлые, а мне кажется — прелесть. Вон, смотри какой Лель с дудочкой замечательный!

Марина взяла фигурку в руки. Пастушок был и правда симпатичным. И чуть-чуть похожим на Славку. Она и сама не помнила, как и с чего вдруг начала рассказывать Анне Михайловне про эту глупую ссору, про свое раздражение на маму. Анна Михайловна слушала молча, но очень внимательно. И Маринке хотелось выговориться до конца, до самого донышка, вывернуться наизнанку.

— А ничего, что я вам все это рассказываю? — неожиданно остановилась она, опомнившись.

— Что значит «ничего»? Это очень хорошо! Говори. Говорить надо, нужно.

В тот вечер она почти ничего не сказала ей в ответ. А Маринке было и тяжело от собственных откровений, и легко — от высказанного. Так иногда случается — рассказав все, что болит, ты потом раскладываешь все внутри себя по-другому и картинка получается ярче и понятнее.

Но когда Марина пришла к Анне Михайловне еще раз, говорила уже не она. Трудно сказать, почему Марина слушала даже то, что слышать ей было неприятно. Просто никто не говорил с ней так честно. Это было больно и... правильно.

Как-то незаметно они начали говорить и с мамой. И однажды, вернувшись из института, Марина обомлела, застав ее у зеркала — мама... красила волосы. Красила неумело, измазав лоб и уши. Они вместе оттирали их от въедливой краски и хохотали. Их квартира так давно не слышала смеха, что, кажется, готова была вторить каждому его переливу.

Мама изменилась. Ее будто отпустило что-то. И однажды она сказала, пряча глаза: — Марин, ты меня прости за этот уход в себя. Но ты же знаешь, я отца сильно любила. А тут подумала — все, кончена жизнь. И решила, что и тебе не нужна. Чуть не потеряла тебя. Как Слава-то? Рассказы об Анне Михайловне мама слушала с интересом. А потом однажды попросила Марину взять ее с собой. Это был какой-то удивительный вечер. Маринка и не думала, что мама может быть такой рассказчицей — они с Анной Михайловной смеялись до слез.

Провожая гостей, Анна Михайловна протянула Маринкиной маме скульптурку Леля:

— Лидочка, вы приходите всегда, когда только можете и когда хотите. А это просто возьмите на память, хорошо?

Мама смутилась, но Анна Михайловна была настойчива:

— Он счастье приносит. Мне вон Мариночка и вы сколько его подарили? А я не возвращаю, я — делюсь.

Маринке стало казаться, что и в их доме стало больше солнца. Леля-музыканта они поставили на полку. Он внимательно смотрел на них с мамой, неслышно наигрывая мелодии на золотой дудочке. А потом позвонил Слава. И они помирились..

...Анны Михайловны не стало осенью. Ее обнаружила соцработница Вера — открыла дверь своим ключом, принеся продукты. Анна Михайловна сидела в кресле у окна и будто спала. Солнечный зайчик прыгал по рукам, пытаясь тщетно согреть их.

Вскоре выяснилось, что родные у нее все же были. Маринке было горько, что Анна Михайловна считала себя одинокой при живой родне. Но Таня махнула рукой:

— Никого не суди. Делай как должно! Она была счастлива последний год, это точно. Сознайся только: ты — летала?

И Маринка не стала врать. Сказала, как было — да.

...Их со Славой дочку зовут Аней. Она маленькая, веселая хохотушка, очень любит играть в куклы. Бабушка Лида балует ее, Маринка показно сердится. Лель по-прежнему внимательно смотрит с полки на то, что происходит вокруг. Анна Михайловна велела ему следить, чтобы все в этом доме были счастливы, и он верен слову. Тут ничего не случится.

Вернуться на главную
Новости партнеров


Комментарии (0)

Гость
0/1024
  • :)
  • :(
  • :o
  • :D
  • :P
  • O:-)
  • >:o
  • :-|
  • %)
  • :'(
  • ]:->
  • :-*
  • :-X
  • 8-)
  • 0.0
  • :thinking:
  • :td:
  • :tu:
  • :-!
  • :-[
  • ;-)
  • :red:
  • :flower:
  • :music:
  • :be-quite:
  • :dead:
  • :party:
  • :gift:

  • 1
  • ...